Музей Природы и Человека

Подготовка к проведению в Ханты-Мансийске выездной экспертной сессии Ассоциации этнографических музеев России предполагала приезд коллег из разных музеев — специалистов, искушенных в этнографической тематике. В связи с этим было очевидно, что экспозиция должна выходить за рамки сугубо этнографического показа.

Музей расположен на севере Западной Сибири, а его коллекции отражают культуру коренного населения региона. В связи с этим было принято решение сосредоточиться на предметах, связанных именно с этой группой народов. Выбор пал на коллекцию меховых изделий. Верхняя меховая одежда — яркий, репрезентативный вид экспонатов, представленный в собрании музея как в значительном количестве, так и в широком локальном разнообразии. Речь идет о шубах (в русской лексике закрепился французский термин «пальто», однако конструктивно это суконный верх с меховым подкладом).

У различных локальных групп хантов сложились разные типы верхней одежды, при этом все они отличаются богатым декоративным оформлением. Для северных хантов характерна меховая мозаика с включениями бисера; для восточных — сукно с бисерными нашивками и полосами. Меховые подклады выполнены в редкой технике сборного меха, известной как тендемик. В данном случае используются не целые шкурки, а отдельные лапки белки или соболя — небольшие фрагменты, сопоставимые по размеру с лапкой котенка. Каждый такой фрагмент обрабатывается, после чего из них набирается единое меховое полотно. Поскольку исходный материал всегда различен, не существует двух идентичных шуб. Охотник передает добытое супруге, и она изготавливает одежду.

Осознав, что многообразие представленных шуб может стать основой самостоятельной экспозиции, мы выбрали именно этот путь. С одной стороны, выставка представляет собой классический коллекционный показ, не претендующий на прорывные художественные решения. Однако ее уникальность заключается в исключительном количественном составе, локальном разнообразии и специфике представленных предметов.

Экспозиционное решение строилось по принципу двухуровневой структуры: базовое размещение предметов осуществлялось по единой схеме, а поверх добавлялся дополнительный смысловой слой.

В основе пространственного решения лежал географический принцип — распределение экспонатов в соответствии с локализацией различных локальных групп хантов. Для наглядности в зале была размещена карта. Каждая локальная группа имеет свой топоним. Следует отметить, что лишь неподготовленному зрителю, далекому от региона, может показаться, что ханты и манси представляют собой единую этническую общность (что часто отражается в написании через дефис). В действительности только в рамках хантыйской группы выделяются два народа, каждый из которых подразделяется на 7–10 локальных подгрупп. Речь идет о сложных, многокомпонентных этносах. Каждая локальная подгруппа, помимо языковых особенностей, обладает спецификой, нашедшей отражение в традиционной одежде.

Выставочное пространство было условно интерпретировано как территория, а манекены расставлены по группам таким образом, чтобы отразить расстановку локальных групп хантов. В результате были представлены все группы. Для музея это был первый опыт демонстрации меховой коллекции в столь полном объеме. Экспонирование меховых изделий сопряжено с определенными сложностями: материалы подвержены осыпанию, обладают значительным весом и требуют особых условий хранения. Кроме того, формирование подобной коллекции представляет собой непростую задачу, поскольку владельцы редко расстаются с такими предметами. В любой культуре шуба остается одним из наиболее дорогостоящих предметов гардероба.

Дополнительным смысловым слоем экспозиции стало раскрытие семантики предметов. В частности, посетителям рассказывалось о том, как ханты разных рек идентифицируют друг друга по шубам. Для детской аудитории акцент делался на терморегулирующих свойствах одежды: шуба сама по себе не генерирует тепло, она лишь сохраняет тепло, излучаемое человеком. Также объяснялось значение кроя верхней одежды. У большинства представленных образцов хантыйской верхней одежды полы сходятся встык, а не внахлест. Для антрополога или этнографа это свидетельствует о том, что формирование данного типа одежды происходило в более теплых широтах. На исследуемой территории лишь некоторые группы освоили крой с запахом, но далеко не все как в верхней одежде, так и в нижних халатах. Шуба в большей степени, чем другие элементы материальной культуры, позволяет предположить, что этногенез обских угров начинался в более теплых регионах.

На каждой шубе присутствуют элементы декора, характеризующие личность мастерицы. Это могут быть узоры, унаследованные от матери или бабушки, — их копируют, а иногда добавляют что-то свое. Бывает, что декор снимают со старых шуб и переносят на новые. Все это говорит о мастерице, ее происхождении, ее вкусе. Но есть и детали, указывающие на конкретную реку, с которой она родом. У казымских хантов это, например, белый периметр по краю и кант из красной ткани. У восточных хантов чаще всего используется синее сукно, хотя встречаются и другие цвета. Форма бисерной вышивки тоже служит маркером локальной принадлежности.

Важен и способ ношения одежды. Восточные ханты обязательно подпоясывают верхнюю одежду. Северные ханты, напротив, делают это редко. Даже наличие пояса позволяет сразу определить, к какой группе принадлежит владелец.

Уникальным элементом являются воротники. Лисьи воротники отсылают к южным группам — тем, кто живет на юге ХМАО. Песцовые, напротив, указывают на охоту в тундре. Статус же выражается в широте выбора: если у женщины есть возможность, она может сделать воротник из одного материала или комбинации редких мехов.

Особый сюжет — сборный мех, подклады, сшитые из мелких лапочек и лоскутков. Это своего рода текст. Неподготовленный зритель видит вещь, собранную из обрезков, и начинает говорить об экологичности, о том, что в дело шло все. Однако здесь все сложнее и тоньше: это особая технология и особая эстетика. С XVII века охотники сдавали шкурки на ясачных пунктах — это был основной источник дохода. Себе же они могли оставить в качестве трофея лишь одну, реже две задних лапки каждого зверя. Во многих охотничьих культурах трофей воспринимается как свидетельство доблести и залог будущей удачи. Скупщики пушнины не считали это дефектом. Когда охотник возвращался с промыслового сезона с целым мешком лапок, семья понимала: сезон прошел не зря, добычи много, голодным не останутся. Промысловый сезон ограничен — весенний и осенний, это не круглогодичное занятие. Из этих лапочек женщина шила меховое полотно, и оно само по себе становилось рассказом. Такие шубы нередко служили свадебным подарком будущей невесте. Они рассказывали о том, сколько зверя можно добыть в лесах жениха, насколько он искусный охотник, способен ли прокормить семью. А также о том, насколько искусна мастерица в его семье: смогла ли она сшить такое сложное полотно. Сшивать подобный мех — кропотливейшая работа. Более тысячи меховых фрагментов нужно соединить не хаотично, а в определенном ритме, близком к шахматному порядку. Помимо лапок использовали ушки, хвостики, носики, даже усы. Получалось полотно, которое само по себе было живым повествованием. В свое время умели и шить такое, и читать заложенную в нем информацию. Русские этнографы осознали это не сразу. Позже, оказалось, что таких шуб практически не осталось. На нашей выставке они были представлены как подлинные раритеты. На сегодняшний день известно всего три подобных подклада из мелких лоскутов. И все. Больше в мире таких шуб нет.

Эта тема вызывает особую признательность, поскольку в процессе подготовки выставки мы ощутили искреннюю и действенную поддержку со стороны коллег. Перед нами стояла задача представить Уральский федеральный округ, причем не только Ханты-Мансийский автономный округ, но и Тюменскую область, Ямало-Ненецкий автономный округ. Необходимо было показать экспонаты, отражающие масштаб этого региона.

Одной из ключевых тем стала техника сборного меха. Каждый представленный предмет уникален, однако именно сборный мех обладает особой раритетностью. Исследования показывают: в селькупской этнографической традиции, к которой я обращалась ранее, подобные шубы когда-то изготавливались, но на сегодняшний день не существует ни одного музеефицированного образца. У обских угров удалось выявить как минимум два музея в ХМАО — Угутский и Лянторский, где хранятся подобные изделия, а именно меховые подклады к шубам. Третий подклад находится в Тюменском музее имени И.Я. Словцова (в составе Тюменского музейного объединения). Он был привезен туда коллегой-этнографом Владимиром Адаевым с реки Демьянки — территории, расположенной за пределами округа, южнее, вблизи Тюмени.

Благодаря сотрудничеству с коллегами нам удалось собрать образцы в рамках одной экспозиции, разместив их в двух витринах. От экспонирования шубы из Угутского музея было решено отказаться, поскольку двух экземпляров оказалось достаточно. Взамен Угутский и Лянторский музеи предоставили пледы из птичьего меха — еще одно уникальное направление. Наряду со сборным мехом, подклады изготавливались из птичьего меха: лебяжьих шкурок и гагары. Природное сочетание белого и черного создает выразительную игру фактур и формирует особый орнаментальный строй.

Так к экспозиции нашего музея присоединились экспонаты из муниципальных музеев и Тюменского музейного объединения, что позволило объединить разрозненные коллекции в едином выставочном пространстве.

Восприятие выставки во многом зависело от аудитории, которую логично разделить прежде всего по гендерному принципу. Для мужчин экспозиция выступала скорее как культурное событие, расширяющее кругозор. Женская аудитория, особенно те, кто занимается шитьем, и, что принципиально важно, представительницы самих культур ханты и манси — проявляла совершенно иной уровень вовлеченности. Для таких посетителей выставка стала значимым событием. Многие отмечали, что видят подобное собрание впервые. То, что можно увидеть на Дне оленевода, представляет собой уже трансформированную традицию: шубы, сшитые с отступлением от глубинных канонов. Сегодня изменилась и техника шитья, и орнаменты стали крупнее — это отдельная тема, связанная с эволюцией одежды обских угров в целом. Шитье такого качества, мелкие узоры (а именно мелкость шитья всегда была показателем мастерства) и локальное разнообразие — все это предстало перед зрителем впервые.

Особенно ценно было наблюдать реакцию знающих людей, тех, кто по-настоящему разбирается в предмете. Их искреннее восхищение и слова признательности стали для нас подтверждением того, что комплектование велось правильным путем. Оно шло во многом стихийно: стабильного финансирования на целенаправленное комплектование музеи не имеют. Возможности из года в год выезжать в нужные места и приобретать необходимое — увы, не более чем мечта. Собрание формировалось из того, что удавалось получить, привезти, сохранить. И именно этот путь, как мы увидели, привел к впечатляющему результату.

Музею чуть более ста лет — в следующем году исполнится 95. Меховые изделия в собрании представлены как ранними образцами, так и предметами, поступившими в основном в 1970–1980-е годы; есть и вещи, созданные уже в XXI веке. Та коллекция, которую мы показали, наглядно демонстрирует, какая огромная работа была проделана по укомплектованию фонда и сохранению его наследия.

Один из таких моментов связан с раскрытием птичьей темы. Для этого мы обратились к одеялу из птичьего меха, хранящемуся в наших фондах. Предмет этот известен, но экспонируется редко: стоит его поднять — начинают лететь перья, что делает его сложным для показа. Однако в контексте данной выставки он оказался абсолютно уместен. Для него была изготовлена специальная витрина: одеяло разместили на стеклянной поверхности, а снизу установили зеркало, что позволило, не переворачивая экспонат, увидеть изнанку и то, как стыкуются птичьи шкурки. В этикетке значилось, что он поступил в музей в 1936 году. Мы вдруг осознали: это один из старейших предметов во всей нашей коллекции. Кроме того, он на редкость хорошо сохранился. И таких одеял крайне мало. Для нас это стало подлинным открытием.

Одеяло находилось почти у входа, и посетители сразу обращали на него внимание, удивлялись: 1936 год! Журналисты на открытии выставки также отдельно отметили этот предмет. Так что это не открытие в смысле «раньше не знали, а тут узнали», а скорее случай, когда предмет вдруг заиграл по-новому и добавил в экспозицию неожиданную ноту.

Еще один момент, который можно назвать почти научным открытием, — это неожиданная атрибуция. На выставку мы привезли из Тюменского музейного объединения меховой подклад. В экспозиции два таких подклада стояли зеркально, в двух витринах: один — с реки Юган, другой — с реки Демьянки. Мы планировали рассказывать именно о юганском и демьянском происхождении этих предметов.

На открытии выставки случилось неожиданное. К нам пришла коллега-этнограф: смотрев экспонаты, она сразу вспомнила одно издание — живописный альбом, где эстонские художники зарисовали предметы хантыйской одежды. И в этом альбоме она обнаружила именно тот самый сах, который стоял у нас в витрине. Важно, что у нас был только подклад — верхняя часть не сохранилась, а на рисунке был виден облик предмета целиком. И тут выяснилась любопытная деталь. В нашей музейной атрибуции имя мастерицы отсутствовало. Вместо этого была довольно запутанная формулировка: сах принадлежал матери такого-то, который был отцом такого-то: использовалось три или четыре родословных термина. Мы даже не стали выносить это в этикетку. А в альбоме оказалось имя, отчество и фамилия мастерицы. Выяснилось, что она родилась на Югане (это юганская традиция), но впоследствии переехала на Демьянку. Сах, созданный в юганской традиции, оказался привязан к демьянской группе. Мы смогли уточнить атрибуцию — и это стало для нас еще одним открытием.

Я хочу выразить признательность и искреннее восхищение нашему дизайнеру Оксане Белогай. Выставка носила название «Теплый Север» и должна была рассказывать о том, как тепло в наших шубах, но чтобы зритель по-настоящему ощутил это тепло, ему сначала следовало почувствовать холод. Именно на этом контрасте строилось визуальное решение.

Синяя подсветка снизу создавала иллюзию айсбергов в океане — холодных островов, на которых разместились теплые шубы. Этот прием сыграл на противопоставлении холода и тепла, придав экспозиции изящество. Существовала опасность, что рядовая расстановка манекенов может напомнить комиссионный магазин: когда посетители перестают осознавать, что находятся в музее, и начинают трогать экспонаты. Благодаря красоте и утонченности созданной атмосферы нам удалось этого избежать.

Дополнительно мы ввели звуковое сопровождение — свист ветра и завывание метели, чтобы подчеркнуть: шуба здесь не роскошь, а жизненная необходимость. Девизом выставки стала формула: сибиряк не тот, кто не мерзнет, а тот, кто тепло одевается. И, наконец, мы раз в час транслировали записанный особым образом прогноз погоды: «минус 45, потеплеет до минус 35». Это настраивало зрителей на осознание северного контекста, в котором шуба обретает свое подлинное значение.

Для того чтобы посетитель мог осмысленно ориентироваться в экспозиции, мы подготовили листовки с картой. Они поясняли, что каждый экспонат занимает определенное место не случайно — все подчинено единой логике и смысловой структуре выставки.

В экспозиции мы использовали манекены, а значит, лица на них отсутствуют. В музейной практике манекены с лицами считаются дурным тоном — это воспринимается как некрасиво, даже пошло. Негативных коннотаций здесь немало. Однако нам хотелось, чтобы на выставке лица все-таки присутствовали.

Особое внимание мы уделили тому, что можно назвать позиционированием экспонатов через их носителей. К выбору моделей мы подходили осознанно: если в экспозиции представлена шуба казымских хантов, то и модель должна быть из казымской среды. От этого принципа почти не отступали, хотя для каждой локальной группы найти подходящего человека было непросто. У нас была возможность пригласить людей пожилого или среднего возраста, но мы сознательно искали молодых. Нам не хотелось, чтобы у зрителя сложилось впечатление, что обские угры ассоциируются только со старшим поколением. Более того, мы выбирали людей, известных в культурной и научной среде: среди них — кандидат наук, режиссер, популярная телеведущая. Задача расширить круг узнаваемых лиц — себя оправдала.

Сначала мы планировали создать двенадцать этнопортретов. Но затем поняли, что многокомпозиционная фотосессия, в которой участвуют несколько человек, дает возможность сделать календарь. Так фотографии можно было использовать шире, и идея оказалась удачной: получился востребованный сувенирный продукт. У такого формата есть и практическая польза. Время сейчас технологичное, кто-то пользуется часами, кто-то — гаджетами, но настенный календарь не потерял актуальности. Многие ценят его как элемент дизайна и как подарок. Приятно, когда продукт можно держать в руках. Календари, кстати, разошлись в Министерство культуры и другие организации.