4. Почему же всё-таки нигредо

▌В Химии ничто не должно почитаться презираемым — ни caput mortuum, ни гной — из всего этого следует извлекать пользу; возможно, и простую землю, называемую проклятой, тёмной и истощённой, равно даже и слизь её, можно неким образом превращать в благобытие и Свет.

Генкель. Пиритология

Нас окутал смрад, мы вязнем в липкой черноте — темно и сыро. Что ж, кажется, зонтичный термин всё-таки нужен — чем ещё прикрыться? Пусть он, в таком случае, хотя бы не будет случайным, а станет ключом к дальнейшему.

Вообразите атанор, внутри которого прокаливается странная субстанция, или мутную реторту, где гниёт какая-то мерзость, или онтологический котёл, в котором дух с материей варятся вместе, пропитывая друг друга своими ароматами. На определённой стадии алхимического Великого Делания субстанция чернела, и появление черноты встречали с осторожной радостью: это было первым намёком на то, что трансмутация началась. Так плодородная почва образуется из перегнивших органических остатков, ставших однородным гумусом, в котором исчезают твёрдое и жидкое, лист и цветок, грех и подвиг — всё сплавилось в густую аморфную тьму, внутри которой, однако, уже начинается пробуждение семян. Этот этап неразличимости, когда субстанция теряла все качества, кроме черноты и запаха, становился отправной точкой «королевского пути», на котором первый дорожный знак начертан дёгтем.

«Тело растворяется под воздействием собственного тепла и влажности; там, где душа, срединная природа, господствует в цвете черноты, заключённой в стекле: эту черноту природы древние философы называли вороньей головой или чёрным солнцем», — говорится в трактате Liber de Arte Chemica [1], приписываемом ренессансному неоплатонику Марсилио Фичино. Атрибуция сомнительна: Фичино умер в 1499 году, а текст дошёл до нас в поздней алхимической компиляции 1702 года.

В алхимии нигредо — это первая стадия Magnum Opus, «чёрная» фаза, распад и трансформация исходного сырья, дающая начало новому. Разумеется, этот образ легко спроецировать на что угодно. Карл Густав Юнг [2] охотно и успешно использовал символический словарь алхимии для исследования и описания психических процессов. В таком случае слово «нигредо» будет указывать на «тёмную ночь души», когда случается встреча субъекта с его Тенью, и старая идентичность должна распасться, чтобы сформировалась новая. «Если пшеничное зерно, пав в землю, не умрёт, то останется одно; а если умрёт, то принесёт много плода» (Ин. 12:24), — эту евангельскую цитату приводит в контексте соответствующей алхимической стадии Василий Валентин в «Двенадцати ключах мудрости» [3].

Сергей Мальгин в книге о Янке Дягилевой описывает нечто похожее: «Абиссаль — это особый вид лиминального состояния, в котором не только резко повышается открытость человека, но и происходит экспликация (проявление из неявного) многих слоев существования… Это не „встреча с бездной бессознания“ в юнгианском стиле, а состояние определённого умственно-психического минимума. В бытовом описании про это обычно говорят „днище“… Если пытаться выразить это состояние афористично, то это „голый ум в пустоте“» [4]. В абиссальном состоянии — как и в стадии нигредо — разваливается всё, на что человек привык опираться: он опускает руки и становится открыт для любого удара.

Если перенести понятие нигредо на творческий процесс, эта стадия будет соответствовать моменту кризиса, когда вдруг становятся непригодными прежние навыки — и интеллектуальные, и душевные, и ремесленные. Художник парализован сомнениями и невозможностью продолжать работу, потому что все его предположения о мире и его месте в нём никуда не годятся. Он в тупике — и это противоположно тому, о чём писал Чиксентмихайи [5]: вы не плывёте в потоке, а тонете в чернильнице без дна. Вы не-сконцентрированы в прямом смысле: концентрация вашей агентности минимальна, потому что форма растворяется (solve) и теряет право командовать материалом. В юнгианском словаре это кризис встречи с теневыми, вытесненными аспектами личности; старое разрушается, новое ещё не сформировано, и рассвет отнюдь не гарантирован.

В работах Резы Негарестани «гниение исчисляет Вселенную» [6]. Разложение становится «скрытой мягкостью», дифференциально-плавным процессом, в котором твёрдое тело становится полем для новых, странных, гибких и гибридных форм: гниющий объект не исчезает, но плодит «червей» — текучие, неустойчивые и парадоксальные связи. Мы уже не можем мыслить так называемый мир как сумму точек — только как червие, жутко-витальный клубок, живой перезавязывающийся узел. Мерло-Понти [7] говорил о невозможности абсолютной очевидности: всё, что мы можем, — нырять в чёрную пену, строить на зыбком, надувать пузырьки и выращивать кристаллы там, где всё дрожит и хлюпает.

В алхимической традиции нигредо изображается как ворон, скелет или чёрное солнце (Sol Niger). Каждый из этих символов указывает на пограничное, лиминальное, трансгрессивное или — вот ещё есть роскошное редкое русское слово — межеумочное состояние. Чёрное солнце — это короткое замыкание сознания, после которого смыслы какое-то время не состыковываются. Ворон, скелет, гниение всегда указывают на инициатические переломы — на встречу с гибельно неинтеллигибельным: тем, что не только не описывается, но и саму нашу описательную способность бьёт под дых.

К этому чёрному солнцу мы ещё вернёмся с другой, плоховато пахнущей стороны — через Coil, Спейра, Кроули и городскую канализацию. Там Sol Niger спустится с герметической эмблемы под мостовую и превратится в люк, анус, знак, сток, то есть в телесный портал нигредо.

А сейчас, когда варево почернело, а почва ушла из-под ног, мы оказываемся внутри того, что можно называть эпистемическим войдом. Звучит это, впрочем, мрачнее, чем есть: эта пустота больше похожа на инкубатор, чем на подвал, и в ней что-то медленно зреет. Тут, как заметил Хайдеггер [8], слово передаётся метафизике.

История рабочих названий нашей книги включает «Онтологию композиции», «Метафизику композиции», «Тёмный дизайн» и ещё несколько вариантов. Окончательная смена названия на «Нигредо: проектирование в чёрном» вдохновлена очевидным зазором между словами «чёрный» и «дизайн»: дизайн указывает на организацию и порядок, а чёрное — на неразличимость во тьме. Переименовав книгу, мы уходим от оксюморона и приходим к методологии: вот, говорим мы, игра, в которую тут играют — и мы зовём её «проектированием в чёрном». Начинается она с алхимического разложения, когда форма стирает себя, дизайнера и всё остальное, но в просвете наконец что-то проступает.

Проговорим отдельно: слово «нигредо» не отменяет нашего шогготовидного словаря и не коронует одно слово, возвышая его над остальными. Оно указывает на фазу работы, в которой вся наша терминологическая пена темнеет, оседает, бродит и становится общей prima materia книги. Анарх-акторное, хаотектурное, нежное, слабое, чёрное — всё летит в одну реторту, где теряет право на сепаратную геральдику и получает шанс стать методом.

Это дырявый зонтик. Имя «нигредо» здесь немоществует — в том смысле, в котором у Капуто «Бог не существует, Бог настаивает» [9]. Мы развернём этот ход в «Слабом дизайне»; пока достаточно сказать, что выбранное слово не возглавляет собрание имён, а исполняет функции виночерпия на этой лексической вечеринке.

Заметим ещё одну важную вещь: зонтик не просто дыряв — есть подозрение, что его свод перфорирован намеренно. Купол зонтика — это половинка чёрного пузыря из «Чёрной пены», небосвод над крошечной территорией смысла; и кто-то заранее проделал в нём дыры — возможно, той же солнечной иглой, которой в нашей космологии прокалывают пузыри небытия. Получается, что это дизайн сломанного молотка (см. «Введение»), перенесённый с инструмента на укрытие, объявляющее собственное немоществование условием работы. Сквозь перфорацию просвечивает не-небо, и зонт, заранее себя дискредитировавший, перестаёт быть машиной защиты, становясь мембраной.

Придадим, забегая немного вперёд, этой темноте более строгую топологию. Когда в дальнейших главах «Странная вложенность», «Сети без паука», «Композиция прямого действия» и «Задача трёх» мы будем сшивать Хармана [10] с Барад [11], нигредо окажется фазовым состоянием реальности, где три регистра ещё не разошлись по своим квартирам:

● регистр потенциальности: чёрная пена, prima materia, шуньята; то, чем шоггот был до своих органов;

● регистр разреза: агентный разрез по Барад, место, где из пены сгущается событие и шоггот отращивает себе временный терминологический орган;

● регистр изъятости: withdrawn object по Харману, автономия, которую не исчерпывает ни один разрез. С нашей стороны этому отвечает пустое ядро вслед за Ларюэлем [12]: не второе имя для хармановской глубины, а полый центр — до-феноменальная потенция, прежде прокола ни тёмная, ни светлая, ибо само различие тьмы и света ещё не родилось. Ларюэлева «чёрная непрозрачность, первичнее света» — это не сверхтёмное нутро, а именно эта до-различённость: чернота как то, что предшествует оппозиции света и тьмы.

Нигредо — это состояние до и под разрезом, или, точнее, стадия, в которой разрезы делаются и тут же зарубцовываются: любая выкроенная форма возвращается в пену, а всякое ядро — в свою до-проколочную неразличённость, где свет ещё не отделился от тьмы.

Захлопнем пока сундук западного эзотеризма, но ключ оставим торчать: мы к нему ещё вернёмся, когда ближе к середине книги заговорим о хаос-магии. А сейчас обратим наши взоры на Восток.

В ведической космологической традиции мир сварен на медленном огне божественной жертвы и может быть сохранён только благодаря постоянному её возобновлению. В даосской традиции, включая внутреннюю алхимию (нэйдань), рядом с техникой культивации стоит принцип у-вэй (無為) — умного недеяния, когда делатель отступает и позволяет Дао работать без грубого нажима (или, если в этом месте внезапно разбудить Шопенгауэра [13], — позволяет Воле наконец перестать командовать парадом). Японская философия нигилизма у Ниситани рождается в напряжении между западной мыслью о Ничто и восточной пустотностью. В буддийской (особенно дзэнской) философии Страны восходящего (чёрного) солнца важную роль играет му (無) — не просто «ничего нет», а жест размыкания ложной очевидности. Это не западное nihil privativum, «ничего как отсутствие всего», а продуктивная пустотность, из которой разворачивается бытие. У представителя Киотоской школы Ниситани Кэйдзи (西谷啓治, 1900–1990) «абсолютное Ничто» (絶対無, дзеттай му) — плодоносное основание, из которого растёт всё сущее [14]. Практическое применение эта философия пустоты находит в принципе значимого промежутка ма (間) или в эстетике полной внутреннего достоинства скромности ваби-саби (侘寂).

Здесь европейское нигредо, чёрная стадия алхимии, сближается с дзэнским «Великим Сомнением» (大疑, дайги), «ледяной пещерой в десять тысяч ли» — состоянием радикального недоумения, которое с необходимостью предшествует просветлению: «Наша самость ясно обнаруживает себя на фоне Ничто… Впереди разверзается бездна пустоты, которую ничто не может заполнить». Прорыв случается на самом дне отчаяния.

В этой точке европейское нигредо и буддийская мысль действительно сближаются: опыт радикальной пустоты и распада можно прочитать через японскую работу с му как столкновение с пустотной природой существования. То, что в алхимии описывается как «чёрная ночь души», в дзэн-буддизме находит параллель в переживании пустоты (空, ку), когда человек обнаруживает отсутствие надёжной основы своего «я» и всего сущего. Европейскую линию нигилизма и киотоскую работу с пустотностью часто разводят по разным полкам, но у Ниситани их общая точка — опыт встречи с Ничто. В послевоенной Японии образовался тот же духовный вакуум, что и на Западе: традиционные формы превратились в пустые скорлупки.

Например, Ж.-П. Сартр [15] утверждал, что в основании человеческого «Я» лежит ничто, благодаря которому человек свободен выходить за собственные пределы. Но где проходит личная граница пустоты — в теле или в словаре? В чтении Ниситани сартровское ничто остаётся «относительным ничто» (相対的無, сойтайтэки му), пустотой, ещё привязанной к эго и миру явлений. Тем не менее сартровская идея о «трещинах небытия» внутри сплошного мира созвучна буддийской мысли: она указывает на непрочность мира, которую в дзэн-буддизме осознают как му — пустоту во всём сущем. Знаменитое хайдеггеровское «das Nichts nichtet» («Ничто ничтожит») перекликается с буддийским инсайтом о непостоянстве (無常, мудзё) и несубстанциальности (無我, муга).

Методологически важно не противопоставление «Запада» и «Востока», а общий проход через дезинтеграцию. Ниситани приводит дзэн-формулу: «самость есть одновременно Ничто самой себя, момент „местопребывания Ничто“, где происходит преображение, выходящее за пределы Великого Сомнения». Японский экзистенциализм даёт ещё одну рамку для осмысления нигредо: это необходимый этап «умирания» старого, через который раскрывается новое. Ниситани говорит о «точке, в которой обычные жизненные вещи… утрачивают свою необходимость и полезность», а в другом месте пишет: «Нигилизм, или относительное ничто, может быть преодолён лишь путём радикализации до Пустоты, или абсолютного Ничто». Разрушение всех смыслов — нигилистическое нигредо — должно дойти до предела, чтобы обнажилась позитивная пустота-шуньята: фундаментальное Ничто, уже не простое отсутствие смысла, а новое основание бытия.

В распространённой трёхцветной алхимической схеме после нигредо наступает альбедо (белизна), а затем рубедо (краснота); в практике дзэн после Великого Сомнения приходит просветление — в обоих случаях тьма оказывается рабочим началом творчества. На стыке этих двух пустот — западной и восточной — мы и пробуем нащупать рабочий метод «проектирования в чёрном». Когда наше варево почернело, время ждать первой белой пенки — и до пришествия «Альбедо» нам ещё предстоит пройти все промежуточные стадии.

«Народы древней Мексики, — продолжает Батай, перемещаясь ещё дальше на Запад, — помещали человека в лучах вселенской славы: солнце было плодом жертвенного безумия, сиянию дня дал начало человекоподобный бог, погибнув в пламени костра. Народ ацтеков видел то, что и „цивилизованные нации“ могли бы видеть, но видят лишь изредка: единство жертвы и света, неразрывную связь упоительного самопожертвования и столь же упоительной славы». Чёрное солнце Батая выжигает привычные горизонты — и мы оказываемся во вселенной, где накопилось слишком много энергии, и её нужно куда-то растрачивать.