«Человек со спрятанным лицом»: реальность Рене Магритта

1. Концепция
2. Стратегии сокрытия
3. «Обнуление» реальности
4. Заключение

Портрет в европейской живописи долгое время строился вокруг лица. Глаза, морщины, поворот головы, выражение — всё работало на то, чтобы подойти как можно ближе к изображению «человеческой души». От алтарного образа к психологической драме, портрет учился показывать внутренний мир человека через внешние черты. Закономерным продолжением этой эволюции можно было представить усиление экспрессивности портретного изображения, как у импрессионистов в конце XIX века, или обращение к субъективности восприятия. Второе, определенно, произошло — но почему вместо авторитарной позиции авторского взгляда мы вдруг получаем полное право на свободу зрительской интерпретации?

Эта цитата Рене Магритта [4] может дать ответ на поставленный вопрос. Рене Магритт, одна из ключевых фигур сюрреализма, создал серию портретов, где лицо либо скрыто, либо заменено посторонним предметом, либо вовсе стёрто. Вместо привычного «окна в душу» зритель видит мокрую ткань, затылок в зеркале, парящее яблоко, световую вспышку. Этот жест кажется отказом от портрета, но может, это отказ не от самого изображения человека, а от доверия к этому изображению?

Ключевой вопрос исследования: почему в эпоху расцвета фотографии и психоанализа, когда кажется, что культурный вектор обращен внутрь личности, как никогда, Магритт систематически отказывается изображать лицо — главный маркер идентичности?

Сокрытие лица у Магритта — не уничтожение портретного жанра, а создание нового типа изображения. Личность здесь определяется не через то, что зритель видит, а через то, что мешает видеть. Скрытое лицо оказывается честнее видимого, поскольку сам художник неоднократно подчёркивал: «Всё, что мы видим, скрывает что-то другое». Вслед за Мишелем Фуко, который назвал «Вероломство образов» «развёрнутой каллиграммой», разрушающей тождество слова, изображения и вещи [2], можно утверждать: личность в портрете Магритта определяется не через «что мы видим», а через «что мешает видеть». Скрытое лицо становится честнее видимого.

Тайна как главный герой, полная свобода интерпретации — вот что предлагает [4] Магритт вместо привычного портрета. Мое исследование построено как движение от загадки к разгадке: сначала я смотрю на пять портретов без лиц, а потом разбираюсь, какая философская программа стоит за этим жестом.

Двое собираются поцеловаться. Их лица обмотаны влажной тканью. Картина одновременно романтичная и тревожная — как сон, который вот-вот превратится в кошмар.

Почему ткань? Самые ранние интерпретации, восходящие к биографу художника Дэвиду Сильвестеру, связывают приём с детской травмой Магритта: его мать покончила с собой, утонув в реке, и когда тело выловили, ночная рубашка закрывала её лицо [3]. Сам художник не любил психоаналитических прочтений, но даже имея полное право на свободу интерпретации, предоставленное самим автором, мы ищем логические объяснения. Думаю, важнее другое: ткань не скрывает лица — она делает их загадочными. Мы знаем, что под ней есть лица, но не можем их разглядеть. Это напряжение между знанием и видением — вот что по-настоящему интересует Магритта.

Самый известный пример магриттовской стратегии сокрытия — «Сын человеческий». Мужчина в котелке — alter ego художника — стоит перед зрителем, его лицо скрывает парящее зелёное яблоко. Первое, что возникает в голове при соотношении образа и названия — библейская история, Адам и запретный плод, искушение знанием.

Какое знание искушает этого «обычного человека», «человека в котелке»? Держа в голове «автопортретность» картины, можем ли мы думать, что Магритт здесь заявляет: «Это искушение — для каждого человека», а потом приравнивает себя к этим «самым обычным и невыразительным»? Так или иначе, в случае с этим образом широта интерпретации явно сужается — во многом, именно из-за названия. В следующем примере такого не происходит.

Женщина в изящном платье стоит на фоне спокойного пейзажа, её лицо закрывает цветущая ветка. Белые одежды, ясное небо за спиной, нежные цветы, и — название — «Великая война».

Магритт играет с контрастом: ужас в названии — красота на картине. Ветка не пугает, она прекрасна. Но именно поэтому её способность скрывать лицо становится ещё более странной. Если яблоко в «Сыне человеческом» холодное и чужеродное, то ветка — живая, своя. И всё равно она мешает увидеть лицо. Значит, дело не в предмете, а в самом акте сокрытия.

Примечательно, что композиции этих двух картин очень схожи: человек изображен анфас, позади — каменное ограждение перед то ли небом, то ли водой, или — водой, вливающейся в небо, небом, обрушающимся в воду. Если поставить эти картины рядом, будет казаться, что они — об одной истории. Тайна выходит за пределы одного сюжета и перетекает в другой.

Портрет поэта Эдварда Джеймса. Здесь — самый радикальный способ сокрытия: лицо не завешено и не заменено предметом — оно просто стерто избытком света. Как будто сама личность не выдерживает прямого взгляда, как будто если смотреть прямо в лицо человека, надеясь заглянуть в его душу, — завесу тайны не преодолеть.

Далее — все тот же Эдвард Джеймс, на этот раз — спиной к зрителю, сам смотрящий в свое «лицо». Мужчина стоит перед зеркалом, но вместо лица видит затылок. Книга на камине — роман Эдгара По «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима» — отражается правильно, как и полагается в зеркале.

Лебедушкина отмечает, что правильное отражение книги отсылает к «тексту рока» — совпадению литературного сюжета о человеке, не узнающем себя в зеркале, и реальной трагедии, постигшей заказчика. Исследовательница пишет: «Что нужно сделать, чтобы механическая работа сознания остановилась и произошёл толчок в сторону живого мышления? Магритт знал, что — достаточно обрушить привычный порядок вещей» [1].

Можно ли предположить, что в этом портрете Магритт изображает как бы «анти-портрет» — то самое отрицание возможности хоть сколько-нибудь приблизиться к реальному отражению «человеческой души»? Правильно отраженная книга — сигнал: правило реальности не изменено. Оно нарушено единично — и это нарушение констатирует: тайна не будет разгадана. Ведь даже сам человек, стоящий перед зеркалом, никогда не увидит своего отражения.

Ткань, зеркало, яблоко, свет, ветка — разные предметы, разные названия, разная широта интерпретации. Но каждый раз Магритт делает одно и то же: он заменяет лицо чем-то другим и заставляет нас задаться вопросом «А что там?».

Возникает закономерный вопрос: почему он вообще отказывается от лица? Чтобы понять это, нужно выйти за пределы жанра портрета и посмотреть на другие работы Магритта.