«Поверхностное музееведение», 2013

Авторская колонка художника Шабурова на сайте «Культпросвет». Полное название: «Поверхностное музееведение. Музейная критика или даже фельетонистика».

Иллюстрации, расположенные ниже, относятся к описаниям:

музея поэта Вордсворда в Озёрном краю;

музея Дэнниса Сиверса в Лондоне;

Государственной Третьяковской галереи;

Викторианского города-музея Блист-Хилл в ущелье Айронбридж;

музея-панорамы «Сталинградская битва»;

музея диковин в Егорьевске;

музея «Вал Адриана» в Нортумберленде;

музея Питт-Риверса в Оксфорде;

музея «Куликово поле» под Тулой;

дома-музея Льва Троцкого в Мехико.

А в самом низу — музейные рецензии, печатавшиеся когда-то на сайте «Культпросвет».

Читатель!

Бываешь ли ты в музеях?

Я — только по работе. Работаю я художником. А художники, путешествуя с выставки на выставку, ничего кроме музейных витрин не видят. Все музеи слились у меня в нерасчленимую вереницу анфилад и балюстрад. Из-за этого я испытывал некоторый непреходящий дискомфорт. Мелькая перед глазами, музеи оставляют в моей голове какой-то след, но осознать его времени нет.

Что примечательно, совсем недавно это меня ничуть не волновало. В «перестройку» мои соотечественники больше ходили не в музеи, а на митинги, уличная жизнь была куда интересней. В «лихие 1990-е» митинги посещать перестали, потому как думали о физическом выживании. А сейчас вдруг опять обратили взор к истории и принялись вспоминать «духовные скрепы».

Музеи снова обрели актуальность. Они — фабрики по выработке национальной, региональной, районной и всякой иной идентичности. Там определяется, что у нас с вами общего, на какой планете и в какой стране мы живём. Там закрепляется реестр наших общих героев и смыслов, а также интерпретации того, что по прошествии времени для нас действительно важно. Нам кажется, что в музеях демонстрируют окаменевшие черепки, а на самом деле там проектируют наше прошлое и будущее.

Потому я взялся провести ревизию наиболее одиозных или наоборот малоизвестных музеев. Обозрев их нарочито простодушным и даже поверхностным взглядом. Отыскать здесь что-нибудь необычное и определить, что в них надо бы переделать. А потом описать свои наблюдения по возможности ясным и удобочитаемым языком.

2013

Первым делом я навострил лыжи в Третьяковку.

Её мы знаем с детства, поэтому отнестись к ней с детской же непосредственностью архисложно.

За разбитой (как в спальных районах) дверью тебя встречают мраморные интерьеры дизайна 1980-х годов и раритетные ковровые дорожки, сохранившиеся с тех же времён. По бокам — люстры, самые дорогие из того, что нашлись в магазине «Мебель». Цена билетов — по унаследованной от СССР традиции разная для соотечественников (200 руб.) и иноземцев (350 руб.).

Внутри — портреты русских баб, в угоду моде натянувших на себя неудобные иностранные тряпки. Но уже в них видишь что-то человеческое. В Музее Прадо портреты испанской знати тебе, в общем-то, по барабану, а тут ты понимаешь: все эти люди проектировали то, в чём тебе сейчас приходится жить. Или нарожали тех, кто это спроектировал. Или были их дядьями и тётками. За ними — портреты тех, кто проект нации вербализовал. И картины тех, кто её историю визуализировал.

Происходило это примерно так. В одном из залов висит картина, на которой жирный купец объясняет тощему и тонко чувствующему художнику, что ему рисовать.

Однако, купцы купцам рознь. Старообрядцы не любили царя, РПЦ и Отечество, за что получали новейшие британские технологии, строили мануфактуры, похожие на Биг-Бен, и скупали иностранных Матиссов.

Однако Третьяков пошёл другим путём.

По секрету сказать, он был тоже из староверов (в Третьяковке, по-моему, об этом не подозревают), но ради расширения бизнеса перешёл в стан врага и отнёсся к этому делу всерьёз. Построил рядом с галереей никонианскую церковь. И искусство у него — национально ориентированное. Сейчас это выглядит диковинкой. Ныне у нас все молятся на глобализм и индивидуализм, а у Третьякова данное место занимает христианская доктрина.

Самое главное событие и самое большое полотно — «Явление Христа народу» Александра Иванова. Хотя полно более мелких картин — не без критического взгляда на рядовых клерикалов. Там они бывают толстые, нетрезвые и невнимательные к социально незащищённым слоям населения.

Вторая по размеру картина — явление волосным старшинам царя Александра III (которого сыграл в «Сибирском цирюльнике» Никита Михалков), большая скучная заказуха фееричному обычно и чуть ли не импрессионисту Илье Репину.

Поняли, да? Самые главные — Господь на небе и царь на земле. А всё прочее — нанизано на эту систему координат.

— Да нет же! — говорит мне моя знакомая Ира, работающая здесь. — «Явление Христа народу» попало в Третьяковку лишь в 1925 году, уже при Сталине. А картину Репина «Приём волостных старшин» вытащили и вовсе в конце 1990-х!

Вот те раз.

— Зато спрятали его же «Арест пропагандиста» и «Отказ от исповеди», — бурчу я в ответ, — который переименовали в «Непреодолимое желание исповедоваться»...

Вот и разберись, что тут да как. Даже художники прошлого еле поспевают за изменившейся конъюнктурой. А моя стройная теория рушится.

Вообще искусство в Третьяковке донельзя сердобольное и слёзовыжимательное. Много больных — «Больная», «Больной муж», «Больной художник», «Приезд институтки к слепому отцу». Много страдающих детей, а также картин про суму и тюрьму. Воспитательный эффект очевиден. На каторгу после этого не хочется.

Что запомнилось?

Герб России зачем-то под сапогом Ивана Грозного у В. Васнецова.

Кучи отрезанных или насаженных на палки голов у В. Верещагина.

Картина, на которой средневековый старичок привёл трёх дочек к сеньору, дабы тот осуществил право первой ночи.

Картина М. Нестерова с тремя старцами и лисичкой (видимо, иллюстрация к В. Пелевину).

Копия Рембрандта кисти опять же Репина.

Его же иудей на молитве…

Помню, в «перестройку» я задавался вопросом: а как котируется на Западе наш Репин («великий щупальщик существа человеческого», как обозвал его В. Розанов)? Раз Репин ориентировался на внутрироссийский контекст, значит он — не такой великий, как, скажем, Энди Уорхол? Не видел ничего, кроме своего носа?

А сейчас стало ясно: мы имеем право на свою историю так же, как Китай — на своё видение Второй мировой. Да и художник обязан свой опыт осмыслять, а не просто копировать модные образцы.

Нескромной блямбой выглядит огромная золотая надпись про то, что зал Врубеля реконструирован на деньги В. Вексельберга. Откуда у Вексельберга деньги, спрашивается? В Метрополитен-музее много залов с коллекциями частников, потому если он подарил чего-нибудь, тогда ладно, можно написать о том самыми мелкими буквами на этикетке. А так нечего своей гордыней глаза мозолить!

В зале иконописи есть забавные существа с семью крылышками и красные колёсики с четырьмя. Здесь же можно обнаружить, что щиты у древнерусских воинов были самых причудливых форм и расцветок — круглые, квадратные, треугольные, капелькой и трапециевидные.

В качестве записной книжки я использую фотоаппарат. Но старушка-смотрительница не даёт:

— Фотографировать запрещено!

— Чего ради? — спрашиваю я.

У кассы было написано, что фотографировать запрещено со вспышкой. Да и это архаизм, сохранившийся со времён, когда фотовспышки были ламповыми…

Но спорить бесполезно. На местах у нас, как водится, перегиб.

Что ещё? Памятник Третьякову перед зданием ГТГ установлен на месте статуи Сталина (второго автора здешней экспозиции) работы С. Меркурова. Она сохранилась до наших дней, только перенесёна во внутренний двор и прислонена к стенке.

Ещё есть «новая Третьяковка» — экспозиция художников уже прошедшего ХХ века — в одном здании с ЦДХ (Центральным домом художника), только сбоку.

У нас поэт Вордсворт известен куда меньше Байрона, на родине — наоборот.

Хотя А. С. Пушкин именно про него сочинил «Суровый Дант не презирал сонета…», а также превозносил Вордсворта за то, что он отошёл от классицистского пафоса и стал писать «языком честного простолюдина».

Вот, что декларировал Вордсворт:

«Обыкновенная жизнь избрана мною потому, что только в ней всё естественно и правдиво. Надо брать материал для творчества из обыкновенной жизни, оформлять его обыкновенным способом, на обыкновенном языке».

Подписываюсь под каждым его словом!

Даже повторю его принципы:

обычная жизнь — лучшая тема для поэзии;

ей лучше всего подходит разговорный язык;

выражение чувств важнее сюжета;

поэзия — спонтанное излияние эмоций, пережитых в спокойствии.

Ну круто же!

Половина стихов Вордсворта выглядит так. Поэт выходит из дома и слушает рассказы встречных сельчан. Ему попадаются: покинутая индианка, странствующий старик, сумасшедшая мать и слабоумный мальчик.

Мальчика послали в город за подмогой, а он отпустил поводья и всю ночь коняга везёт его не туда. Старик ковыляет в больницу проститься с сыном. Не умеющая считать девочка, живущая при кладбище, рассказывает, что из её семьи двое умерли, двое уплыли, двое уехали в деревню, но вместе с ней их всё равно получается семь. Или пастух на вопрос, отчего он плачет, рассказывает, как пали все его овцы.

Жесть, как говорят нынешние дети.

Ещё Вордсворт писал о том, что не стоит злоупотреблять чтением книг:

«Искусств не надо и наук. В стремленье к подлинному знанью Ты сердце научи, мой друг, Вниманию и пониманью».

И тут целиком и полностью присоединяюсь!

Это не могло не сказаться в быту. Однажды, по свидетельству современника, получив какую-то книгу из Лондона, Вордсворт разрезал её страницы столовым (!), а не канцелярским ножом. Вот крендель! В те времена это было верхом неприличия.

А ещё Вордсворт декларировал, что цель поэзии (а также познания, сочувствия и пр.) — удовольствие. Этого уже совсем позволить нельзя!

Потому критики считали его сочинения «пустыми детскими стишками, отличающимися упрощённостью речи и незрелостью мысли», а собратья по перу строчили пародии:

«Среди нехоженых дорог Писатель проживал. Его понять никто не мог И мало кто читал…»

Близкая русскому интеллигенту судьба.

В старости Вордсворта назначили-таки пожизненным придворным Поэтом-лауреатом, однако за последующие 7 лет он почему-то не написал ни строчки. Вот и вся его биография.

Что ещё?

По правилам транслитерации все однофамильцы поэта Вордсворта у нас должны писаться, как Уэрдсуэрты. Анекдот из лингвострановедческих словарей.

В 1799 году Вордсворт поселился в коттедже «Голубятня» в деревушке (или городишке) Гросмир. Это в так называемом Озёрном краю, отчего его соседи-поэты (Кольридж и Саутси) зовутся «озёрной школой». Неподалёку отсюда Вордсворт и умер. Тут же хранятся все его рукописи. Сейчас ими владеет Вордсворт-трест. Любому желающему их дают потрогать, но желающих мало. Я потрогал.

Шучу:

— Вы бы организовали здесь летний молодёжный фестиваль «Рок против наркотиков». От посетителей отбоя не будет!

Потому как после Вордсворта в том же самом доме проживал, не поверите, Томас де Куинси, автор знаменитой книжки про курение опиума. Но де Куинси и Вордсворт в Британии — величины несопоставимые. Хотя это де Куинси заметил, что поэт не тем ножом книжку разрезал.

Музей маленький — побелённый домик и садик. В садике — скамейка и беседка. Когда-то литературовед Вайль насчитал на столе в лондонском музее Шерлока Холмса 43 безделушки. Тут ничего подобного нет. Все экспонаты словно мыши съели. Потолок низенький (как у моей бабушки был).

В передней комнате показывают древнюю зубную щетку — палочку с измочаленным концом. Вместо зубной пасты использовали золу из камина.

В спальне на кровати лежит чемодан размером с обувную коробку. В нём — сменная рубашка, тетрадка и карандаш. И всё! С таким незамысловатым багажом в 1820 году поэт месяцами путешествовал по Европе. Рубахи менял раз в 2 недели. Верхнюю одежду стирал раз в год.

На кухне мне рассказали, как это происходило. Уточняют: водопровод провели позже. Здесь же свечи лили. Отчего потолки были закопчёнными до черноты…

Ёлки-моталки, думает тут среднестатистический посетитель, а зачем их теперь побелили? А если побелили, чего не закоптить вновь?.. Мы воспитаны на кино про Гарри Поттера, и от музея хотим такого же жизнеподобия, погружения в неподдельную реальность. Разве трудно было пригласить в музей декоратора из кино, который бы всё здесь завазюкал?..

Впрочем, музей по такому рецепту в Британии тоже есть.

Идёшь по обычной лондонской улице и тут — бац! — попадаешь в машину времени.

Согласно легенде, художник-декоратор Деннис Сиверс получил в наследство дом, не убиравшийся прежним владельцем аж с XVIII века. Грязные простыни и протекшие потолки. Сел думать, что с этим сделать? И решил ничего не делать. Оставить всё, как есть. Превратить в «музей-натюрморт» викторианских времён.

Расходы на содержание музея минимальные.

Нужно покупать:

свечи (для аутентичного освещения);

дрова для каминов;

а также портвейн, фрукты и булочки (для запахов). При свечах, как вы догадываетесь, почти ничего не видно. Зато фантазия бьёт через край. Обоняние активизируется.

Оказывается, булочки в те далёкие времена разогревали так. У каждого камина — несколько поворачивающихся сковородок на шарнире, положил на такую сковороду булку — и развернул её прямо в камин.

Просто так в музей не попасть. Надо записываться по телефону +44 (0) 20 72 47 4013. Билеты от 10 до 14 фунтов с персоны (плюс 10% — мне за наводку).

Разговаривать и фотографировать в музее нельзя. Гуляешь молча по дому под стук копыт за окном (это фонограмма звучит), в полутьме и практически в одиночестве. По трём этажам, подвалу и чердаку. Хотя какие-то групповые щалманы и корпоративы здесь тоже проводят.

Повсюду — пыль и тлен, а в голове — сожаление, что у нас никто не догадался свою хрущёвку в такой вот музей превратить. Или уже додумались?

Когда я увидел в Москве рекламу спектакля «Мужской стриптиз», то подумал, что это какая-то пошлятина. Шанс для страждущих театралок увидеть голышом известных столичных артистов. А оказалось, данная пьеса совсем не про то. Можно сказать, это социально-экономический портрет Британии времён Маргарет Тэтчер.

У нас к Тэтчер относились с симпатией (за её «перестроечные» шуры-муры с Горби), на родине к ней куда более сдержанное отношение. Тэтчер угробила всю британскую промышленность, а финансирование учреждений культуры сократила на 50%.

Музейщики стали гадать, как им зарабатывать на своих экспонатах (при том, что в государственные музеи там вход бесплатный). А у вчерашних пролетариев не было ничего, кроме их не шибко презентабельных тел. Поэтому они и занялись стриптизом.

Интересный выход из ситуации нашли в местечке Айронбридж.

Названо оно в честь построенного в 1799 году первого в мире чугунного моста, напоминающего лежащую через реку Эйфелеву башню. В XVIII веке именно в Айронбридже началась Промышленная революция, но к 1970-м он стал, что называется, депрессивным регионом. Свалкой невостребованных ремёсел и устаревших технологий. Пока уже в нашем веке кто-то не додумался свезти всё это в одно место и устроить здесь город-музей Викторианской эпохи.

Вход сюда 15 (точнее 14,95) фунтов для взрослых, 12 (11,95) — для пенсионеров, 10 (9,95) — для детей. Внутри: газовые фонари, булочная, кондитерская, мясные и рыбные лавки, конюшня, свиноферма, типография, почта, школа, мастерские жестянщика, фотографа, столяра, гробовщика, производство гипсовых украшений, ремонт велосипедов, свечной заводик, аптека с зубоврачебным креслом, англиканская церковь с фисгармонией, катер для ломки льда на реке раскачиванием, дома доктора, пастора и работяги.

Есть железная дорога и сталелитейное производство. Местные труженики ходят в викторианской одежде. Их продукцию можно купить на обмененные в кассе викторианские деньги. Фунты, шиллинги, фартинги и пенни (которые у нас по странной традиции прозываются «пенсами»).

Свечки, оказывается, делают так. Режут шнур на куски, вешают рядами на специальное колесо и партиями опускают в расплавленный воск, и так несколько раз, пока шнурки им не покроются.

На мой избалованный взгляд город чересчур новый и чистенький. Могли бы стилизовать под старину. Застарить. Но каждый выживает, как умеет. Помимо викторианского города в Айронбридже еще 5 или 6 музеев.

В Блистс-Хилле я оказался с делегацией музейных работников из России.

— А почему вы не делаете что-то подобное про своё советское прошлое? — спрашивают нас британские коллеги.

— Не хотим! — отвечает тут за всех представительница Британского Совета. — Мы воспринимаем его как период оккупации!..

Тут даже видавшие виды и прошедшие сквозь многие идеологические выкрутасы музейщики крякнули.

— Какой-такой «оккупации»? — уточняют они. — Кого кем?

— Оккупации России тоталитарным Советским Союзом!!!

Вот вам наша новейшая идеология без экивоков. Мы каждый день это по телевизору видим. Непонятно, за что шпыняли телеканал, который устроил опрос, не надо ли было сдать Ленинград врагу? Ведь по другим — то же самое!

Например, по «Первому» — новый сериал про блокаду. Наши бьют и пытают друг друга почём зря. А гуманные фашисты резонёрствуют, что большевики готовы уморить голодом своё население, но город не сдадут.

В журнале «Власть» — то же:

«Как Сталин помогал Гитлеру убивать жителей Ленинграда».

И это только усугубляется.

Хорошо хоть на открытии олимпиады в Сочи без достижений советского периода не обошлись (обнаружилось, нам больше в XX веке гордиться нечем). Но тут уже зарубежные телеканалы доглядели и данный кусок из трансляции вырезали.

Тем не менее поучиться за границей есть чему. После Блистс-Хилла две женщины из нашей компании, Наташа и Лена, организовали в Коломне музей-фабрику «Коломенская пастила». О нём тоже как-нибудь расскажем.

Не так давно я упоминал, как две предприимчивые женщины из Коломны, Лена и Наташа, съездили в Англию и, насмотревшись там на музеи викторианского быта, организовали в Коломне нечто похожее.

В 1917–1924 годах здесь жил писатель Борис Пильняк, который сочинил рассказ под названием «Коломенская пастила». В самом рассказе пастила ни разу не упоминается.

Но это не помешало Лене и Наташе спустя почти что 100 лет открыть на соседней улице Музей пастилы.

Посетителей здесь встречала ряженая баба «коломенская пастильница» (из произведения уже другого местного писателя Ивана Лажечникова «Ледяной дом»):

«Вот человеческий лик, намалёванный белилами и румянами, с насурменными дугою бровями, под огромным кокошником в виде лопаты, вышитым жемчугом, изумрудами и яхонтами. Этот лик носит сорокавёдерная бочка в штофном, с золотыми выводами, сарафане; пышные рукава из тончайшего батиста окрыляют её. Голубые шерстяные чулки выказывают её пухлые ноги, а башмаки, без задников, на высоких каблуках, изменяют её осторожной походке. Рекомендую в ней мою землячку, коломенскую пастильницу».

Уф! Процитировал для контраста. Если бы я писал с таким набором эпитетов, вы бы давно уснули.

И, видимо, у Лены с Наташей сложились хорошие отношения с областными министерством культуры, поэтому через год неподалёку открылся музей-фабрика пастилы, где выращивали яблоки и устраивали театрализованные кулинарные шоу. Летом здесь устраивают фестиваль «Антоновские яблоки» (название позаимствовано у Бунина), а зимой — «Ледяной дом» (у Лажечникова). Самый оригинальный сувенир — пастила для излечения от алкоголизма.

Но и на том энергия Лены и Наташи не иссякла.

Ещё через год в паре кварталов на площади с памятником Ленину открылся музей советского быта. По легенде, на 1-м этаже в этом же доме был гастроном «Три поросёнка» (в витрине стояли три гипсовых свиньи), где работал грузчиком ещё один известный писатель — Венедикт Ерофеев.

У меня дружеские отношения с писателем Виктором Ерофеевым. Его мильон раз путали с Венедиктом, сперва он переживал, потом привык. Поэтому я шучу:

— Ты в своё очередное собрание сочинений включи его «Москву — Петушки». Конечно, заплати наследникам гонорар, честь по чести, а сам жди скандала. Это будет главным литературным событием года! Все станут вас сравнивать и говорить, какой ты негодяй. Заодно ваши книжки перечитают!

Однако эта моя гениальная идея так и осталась нереализованной.

Официально музей называется «Арт-Коммуналка» «Арт-» — потому что здесь есть резиденция для приглашаемых художников и зал для их временных выставок.

Кроме того тут воспроизведены: прихожая, совместный санузел, спальня и кухня. Есть висящий на стене велик, кровать с шишечками, часы со спутником, чеканные портреты Есенина и Хемингуэя, вышитые наволочки, отрывные календари, обменянная на макулатуру «Графиня де Монсоро» и много чего ещё.

На кухне — стол, накрытый клеёнкой, где посетителей поят чаем из гранёных стаканов в алюминиевых подстаканниках и кормят сосисками с зелёным горошком.

Коломна не вошла в сталинское «Золотое кольцо», потому туристов тут мало.

Одна из легенд, откуда у города такое название. Сергий Радонежский шёл мимо основывать Старо-Голутвин монастырь, попросил воды попить:

— А они колом мя!

Хотя достоверно известно, что город назвали Коломной задолго до того. Ещё недавно такой фольклор не возбранялся, сейчас его прячут в путеводителях куда подальше.

Половина домов в Посаде увешены мемориальными досками. Их автор — местный краевед А. Арзуманов. Все доски — мраморные и с ковкой — разные. Жители, правда, это не шибко ценят. Выкидывают резные наличники и вставляют в памятники деревянного зодчества белые пластиковые рамы. А чего? За окнами — капитализм, у домов — частные владельцы, исторический бэкграунд им в тягость.